July 8th, 2013

новости, Русская планета, медиа, издание, СМИ

Россия глазами европейца: sputnik, siloviki, krysha


5 июля в Культурном центре ЗИЛ политолог Иван Крастев прочитал лекцию «Что думают о России на Западе?». Мероприятие прошло в рамках цикла публичных дискуссий Cовета по внешней и оборонной политике (СВОП).
автор: Станислав Наранович


Иван Крастев. Фото: пресс-служба фонда TED
Куратор мероприятия, председатель СВОП Федор Лукьянов перечислил штампы, к которым, по его наблюдениям, прибегает западная пресса в публикациях о России — «страна в упадке, демографический кризис, экономика однобокая и недоразвитая, перспектив нет, политики внятной нет» — и спросил, боятся ли «такой страны» европейцы. Крастев в ответ привел данные прошлогоднего опроса об отношении к России в Болгарии, согласно которому 78% болгар относились к России позитивно. Политолог заметил, что европейская элита как таковая сейчас не думает, что возможна война с Россией. Гораздо больше на континенте боятся, например, климатических изменений.

В европейском сознании нет такого же единого ясного представления о России, какое было о Советском Союзе: «СССР боялись, потому что с ним все было ясно. Россию уже не боятся, но беспокоятся насчет нее, потому что теряют ощущение, что происходит в стране». Политолог описывает нынешнее европейское представление о России не как страх, но абсолютное недоумение, непонимание жизни страны, озадаченность вопросами, с какой же стати в России происходят те или иные политические события. Это радикально отличается от восприятия России в глазах иностранцев после Октябрьской революции: «В двадцатые годы открыто любили или ненавидели Советский Союз. Но СССР выглядел как гость из будущего. Когда люди говорили о Советском Союзе, они говорили о будущем — будущем, которое они боятся или поддерживают. Это был разговор об абсолютно другой цивилизации».
Крастев напомнил фразу тех времен: «Самое интересное место в Советском Союзе — это Нью-Йорк», так как в двадцатые годы вся американская левая интеллигенция жила спорами о Москве и СССР. «С этой точки зрения СССР был глобальной цивилизацией», — заключил он, добавив, что такое же ощущение было повсеместно и в 1960-х.
«После спутника было ощущение, что образ Советского Союза — не просто образ сильного государства, но чего-то совсем нового, совсем другого, из будущего», — сказал лектор.
Сейчас Россия не представляется европейцам как идущая в будущее страна. По многим классическим позициям — например, отношение к суверенитету — она напоминает европейцам их собственные государства десятилетия назад.
Проблема в том, что Советский Союз рассказывал миру универсальные, глобальные истории. Россия же отказалась от универсалистских нарративов. Политолог привел в качестве примера реакцию российского правительства на оказавшегося в Шереметьево Эдварда Сноудена: «Если бы я был российским правительством, я сделал бы две вещи. Сперва попросил бы правозащитные организации России посоветовать, дать ему право остаться или нет. Потому что это глобальная проблема. Пригласил бы ведущих европейских журналистов и сказал: “Что делать с этим человеком, который сказал миру вещь, которая имеет отношение ко всем?”. Не то случилось». Проблема суверенитета оказывается намного более важной для российского государства, чем история Сноудена. Политолог сформулировал позицию российской власти по этому вопросу: «Конечно, хорошо, что этот человек сказал нам, что мы и так знали, что американцы следят за всем. Что является человек, который не готов служить государству».
Спутник 1, 1957 год. Фото: Фотохроника ТАСС

Европейцам также крайне трудно осознать Россию территориально. Так, в Болгарии живет восемь миллионов человек, а в Красноярском крае – три, хотя его территория сопоставима со всей площадью Западной Европы. «Проблема пространства! Ты все думаешь, что другой — как я. Значит, Россия побольше Болгарии, но все-таки то же самое», — сказал политолог, однако оказывается, что Россия — не то же самое. В частности, «это совсем другое отношение к другим регионам». «Проблему расстояний нам очень трудно понять», — признался Крастев.
Настолько же трудно европейцам понять проблему нефти и газа. Политолог пошутил, что в каком-то смысле Россия успела реализовать советскую мечту, построив общество без эксплуатации человека — государство эксплуатирует исключительно природу. Природные ресурсы приносят большие деньги, но европейцы не могут понять, как они появляются. «Потому что для нормального европейца ты не можешь быть собственником газа. Это не то, что ты создал. Не то, что выдумал. Странная вещь. Как другая планета», — сказал он.

При этом США, также являющиеся крупным производителем нефти и газа, не воспринимаются в Европе в качестве собственника ресурсов. Европейцы высоко ценят США как технологическую державу — в том же ключе, как относились к СССР после запуска спутника.

Выступающий обратил внимание, что в последние годы в Европе сильно изменилось восприятие Путина. Первые два срока даже его критики говорили: «Знаете, может, он нам и не нравится, но мы понимаем, почему русские его поддерживают: потому что он строит государство. Конечно, в России выборы… особые… но даже если бы они были честные, все равно выбрали бы Путина». Иными словами, раньше верили в политику Путина как процесс государственного строительства. «Протесты поменяли мнение о Путине. Как-то он очень долго», — сказал политолог, сравнив президента России с «очень сильным фильмом»: «Когда каждый вечер этот фильм видишь, это не так уж вдохновляюще».
«И самое главное — его рокировка. Это было что-то эстетически нехорошее», —отметил лектор.

Также политолог удивился, почему, если у Путина очень верная оценка людей — «он правильно знал, что Медведев проблемой не будет, он правильно знал, что Ходорковский будет» — он, тем не менее, постоянно разрушает институты, которые сам создал. «Ты создаешь “Единую Россию”, потом создаешь “Общероссийский народный фронт”. А после этого будет “Космический Фронт”. Не хватает институциональной стабильности. Если он государственный строитель, почему так получилось?» — пришел в недоумение Крастев, уточнив, что бренд Путина в следующие два года не сможет удержаться на том же уровне, на каком был шесть лет назад.

В заключение лектор обратил внимание, какие русские слова существуют в иностранных без перевода: sputnik, glasnost’, perestroika, siloviki, krysha. «Это что-то говорит о России», — подчеркнул Крастев.

Ранее Крастев писал в «Русском журнале», что Россия находится в процессе определения своей идентичности: «Россия переживает своего рода постимперский период нацстроительства. Никогда прежде она не была нацией-государством. Поэтому в России все чаще задаются вопросом: «Кто мы? Какое мы государство?». Россия постоянно сравнивает себя с Европой и Западом в целом».
«Россия – это не классическая растущая держава. Я бы назвал Россию увядающей державой, переживающей временный подъем. Для России очень важен вопрос нахождения баланса между своим нынешним видным положением и своими амбициями, которые в немалой степени обусловлены обидой на то, как обошлись с ней после окончания Холодной войны».
Иван Крастев - политолог, аналитик по социально-политическим и международным вопросам, председатель Центра либеральных стратегий в Софии, постоянный научный сотрудник Института наук о человеке в Вене. Основная тема исследований – проблемы демократии в современном мире, кризис привычных институтов, ситуация в посткоммунистических государствах. В 2008 году занял 85-е место в списке ста ведущих публичных интеллектуалов мира, разработанном британским журналом Prospect и американским журналом Foreign Policy. Автор книг The Anti-Corruption Trap (2004), In Mistrust We Trust (2013). В настоящее время в соавторстве с американским правоведом Стивеном Холмсом заканчивает книгу о российской политике.
новости, Русская планета, медиа, издание, СМИ

Подлинная героиня «Жизни Клима Самгина» - хлыстовская богородица

В книге Александра Эткинда «Хлыст» рассказывается о взаимоотношения русской интеллигенции и сектантства в начале XX века

Впервые переизданная за 15 лет книга известного исследователя культуры Александра Эткинда «Хлыст: Секты, литература и революция» посвящена взаимоотношениям русской интеллигенции и сектантства накануне революции. Материалом исследования служат тексты властителей дум русского Серебряного века: Владимира Соловьева, Александра Блока, Максима Горького и других. Сама история русского сектантства и сползание империи Романовых в революцию служат скорее фоном для описания взаимоотношения интеллигенции и народа.

Серебряный век был последним в истории русского общества этапом, когда интеллигенция пыталась найти в народе духовные основания для переустройства мироздания. Русские секты сочетали в себе национальное начало и религиозную экзотику. Но самое главное - они воплощали, по мнению интеллигенции, подлинный социальный утопизм, сочетающийся с мистикой. Интерес к сектантству для русских интеллектуалов начала века был своего рода суррогатом революции. В жизни общин хлыстов, скопцов, молокан пытались увидеть уже сотворенное и существующее справедливое общество на земле.

Собственно Эткинд пытается исследовать корни своеобразного ориентализма русской интеллигенции. Смысл и содержание Революции 1917 года во многом кроется в текстах, в которых предпринималась попытка осмыслить народные религиозные поиски. Интересовавшаяся сектами публика себя народом не считала, предпочитая о народе писать. А это позволяло приписывать ему любые свойства. Эткинд подчеркивает, что споры о сектах и религии в начале XX века – это споры о политической жизни.

«Русская Планета» с разрешения издательства «Новое литературное обозрение» публикует фрагмент книги Александра Эткинда «Хлыст: Секты, литература и революция», посвященный роману Максима Горького «Жизнь Клима Самгина»:

«Так и не сумев дописать Клима Самгина, Горький рассказал о титульном герое во множестве подробностей — политических, культурных, сексуальных. Пытаясь упорядочить сырой материал этой Жизни, автор поставил себе неразрешимую задачу. С одной стороны, он очевидно хотел рассказать обо всем, восстановить все, претворить жизнь в текст, создать текстуальный аналог федоровского воскрешения, написать Мавзолей. С другой стороны, новые идейные условия требовали осудить старого, отжившего свое героя. Люди здесь наталкиваются друг на друга и, потоптавшись, исчезают без смысла, как на изображенной тут же Ходынке. Самгин общителен, но холоден, и это подано как черта эпохи; на самом деле таков сочинивший его автор. Больше, чем на русскую историю, роман Горького похож на итальянскую виллу, в которой Горький писал его в конце 1920-х, при Муссолини. Дом, подобно роману, был наполнен странными, вырванными из контекста мужчинами и женщинами. «Тут были люди различнейших слоев общества, […] имевшие к нему самое разнообразное касательство: от родственников и свойственников — до таких, которых он никогда в глаза не видал»,— вспоминал Горького и его виллу Ходасевич. Все в этом доме было точно как в текстах его хозяина: «В романе […] люди, изображаемые автором, действуют при его помощи, он все время с ними, он подсказывает читателю, как нужно их понимать, […] очень ловко, но произвольно управляет их действиями» — так, по-домашнему, Горький объяснял свою нарративную политику.

Конечно, всех — хозяина и гостей, автора и героя, и главное, предполагаемого читателя — красивые женщины интересуют больше других людей. В Самгине их много; и очень редко текст задерживается на какой-либо одной. И все же в его распадающейся ткани есть не только заглавный герой, негативный и банальный, но и настоящая героиня, причем положительная и самого необычного свойства. Можно сказать и больше: подлинным героем Жизни Клима Самгина является не слабый интеллигент, а хлыстовская богородица. Для того, кто дочитал роман до его третьего тома, анти-биография Клима Самгина вдруг превращается в агиографию Марины Зотовой.

Третий том писался Горьким долго и трудно; длинные перерывы в работе были вызваны поездками писателя в СССР. Там происходила коллективизация и еще многое другое, а Горький все писал о Зотовой. «Когда я приеду в Россию? Когда кончу роман», — писал Горький из Сорренто в 1927. Откладывал ли он окончательное возвращение в СССР и скорую смерть там, чтобы закончить роман; или, наоборот, затягивал текст, чтобы не возвращаться? Во всяком случае, именно в третьем томе сюжет, наполняясь неосуществленными желаниями, вдруг увлекает читателя, давно уже не ожидающего сюрпризов. Если бы третий том Клима Самгина существовал отдельно, у романа была бы иная судьба; впрочем, другим бы был и его автор.


Мария Закревская-Будберг. Фото: телеканал «Культура»

После событий 1905 года адвокат Самгин, разочарованный интеллигент левых взглядов, возвращается из Москвы на свою родину, в губернский центр под символическим названием Русьгород. Устроившись поверенным в делах у красавицы Зотовой, он поначалу относится к ней так же, как к остальным своим женщинам — с боязливым желанием. Из всех них она — самая красивая, самая умная и самая богатая; и она же едва ли не единственная, с которой у Самгина так и не состоялась близость. К тому же в ее общине собирается несколько прежних подруг Самгина, так что богородица Марина вбирает в себя женское население романа.

Встречаясь с Зотовой и ведя ее запутанные дела, Самгин узнает, что она — лидер местной хлыстовской общины. Зотова называет себя «кормщицей корабля», или «богородицей». Корабль ее немалый, «живет почти в четырех десятках губерний, в рассеянии, покамест — до времени». Первый и, кажется, последний раз в литературе о сектах мы сталкиваемся с таким масштабом: перед нами — фигура вождя всероссийской хлыстовской общины. Впрочем, притязания Марины направлены на еще большее: «мой ум направлен на слияние всех наших общин — и сродных им — в одну». Ничего подобного этой хлыстовке - миллионерше в богатой истории русских сект мы не знаем. Ближе всего ее фигура к историческому Николаю Бугрову, нижегородскому старообрядцу-миллионеру, который тоже известен в основном по описанию Горького. Впечатления от его личности, так запомнившиеся писателю, трансформированы с помощью вполне систематических операций: мужчина превращен в женщину, урод в красавицу, развратник в девственницу, старообрядец в хлыстовку.

Как ни странен этот образ для идеологии социалистического реализма, для его поэтики он вполне естественен. Уже в романе «Мать» положительные герои писались похоже на православные жития святых. Но теперь Горький специально озабочен тем, чтобы создать фигуру радикально новую. «Она не похожа ни на одну из женщин, знакомых мне», — думает Самгин, и даже более того: «среди героинь романов, прочитанных им, (он) не нашел ни одной женщины, похожей на эту». Такова задача, которую поставил перед собой Горький: написать характер без подтекстов, женщину, какой еще не было в литературе. Но и самая необыкновенная из героинь остается внутри литературной традиции. Марина «говорит в манере героинь Лескова», и говорит она часто о литературе. Особое внимание ее, естественно, привлекают статьи и романы о сектах. О классическом таком тексте — романе Мельникова-Печерского «На горах» — она судит с пренебрежением, но советует его читать. Рассуждая о скопцах, Марина воспроизводит идею Розанова о еврейском обрезании как замещении более древней кастрации. Объясняя происхождение своей веры, Зотова указывает, как на свою предшественницу, на жившую за сто лет до нее Катерину Татаринову, известную ей, конечно, только по литературе. Подобно ей и другим своим коллегам в русской словесности — Катерине из Хозяйки Достоевского, Матрене из Серебряного голубя Белого, — Зотова посещает службы православной церкви, а втайне устраивает радения своей общины.

Чистый образ Зотовой нигде не замутнен чем-либо похожим на иронию; восторженные слова, которыми характеризуют ее члены ее общины, нигде — ни в речах и поступках самой Зотовой, ни в обильных и всегда оценочных репликах автора — не опровергаются. Захарий, любимый Горьким типаж героя из народа, бывший каторжник, говорит о Марине: «Необыкновенной мудрости. Ослепляет душу. Несокрушимого бесстрашия». Ему не верит только Самгин, который всегда не прав. Жизненным прототипом Марины Премировой - Зотовой была, по-видимому, многолетняя подруга Горького Мария Закревская-Будберг. Ей посвящена «Жизнь Клима Самгина», и она была с Горьким в те итальянские годы, когда сочинялась эпопея. О хлыстовских интересах Будберг ничего не известно. Вероятно, ее сходство с Зотовой было сугубо психологическим. Писатель вставил образ любимой женщины в ту рамку, которую считал ему соответствующей; но как это часто бывает у писателей, контекст стал жить своей жизнью.

…Горького интересует не народная культура как таковая, но утверждение несовместимости ее особого тела с разумом, жизнью и телом интеллектуала. Русский интеллигент не способен участвовать в великом празднике народной культуры; он не может понять его своей рациональной «системой фраз» и потому реагирует паническим, плохо осознанным, полным противоречий чувством, в котором отрицание перемешано с притяжением».

Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция – М.: НЛО, 2013

новости, Русская планета, медиа, издание, СМИ

Бауманские диссиденты в борьбе за самоуправление в Москве

Бауманские диссиденты в борьбе за самоуправление в Москве

автор: Сергей Простаков


Бауманские диссиденты в борьбе за самоуправление в Москве

Очередь в столовую, Москва 1920 год

Историк Саймон Пирани в книге «Русская революция в отступлении» пытается разобраться, что привело к поражению русскую революционную демократию

Книга британского историка Саймона Пирани «Русская революция в отступлении» посвящена «русскому Термидору» – переходу большевиков от политики военного коммунизма к «новой экономической политике» (НЭП) в начале 1920-х годов. Автор описывает два разных, но взаимосвязанных исторических сюжета: начало внутрипартийной борьбы в большевистской партии и попыткам рабочего движения сопротивляться «заковке путей» - началу ликвидации революционного самоуправления.

Книга полностью свободна от нарратива, согласно которому русская революция - большевистская. Это было событие планетарного масштаба – первой социалистической революции в мире. Выигравшие во время революции левые отнюдь не представляли из себя однородной массы. Отступление революции – это победа одних левых (этатистов – большевиков) над другими (эсерами, анархистами, социал-демократами).

Пирани сосредотачивает свое внимание на Москве. По его мнению, именно в столице из-за максимальной близости друг к другу местного самоуправления и государственной власти легче всего проследить те механизмы, которые приведут к победе Сталина во внутрипартийной борьбе и уничтожению советской революционной демократии. Москва с начала 1920-х годов вплоть до начала сталинских коллективизации и индустриализации становится главной ареной, на которой происходило отступление русской революции.

«Русская Планета» с разрешения издательства «Новый хронограф» публикует фрагмент книги «Русская революция в отступлении» Саймона Пирани, посвященный внутрипартийной борьбе в Москве в 1920 году:

«Волна низового недовольства по поводу иерархии и привилегий усилила две наиболее организованные оппозиционные группы в Москве: Бауманскую группу и сторонников Ефима Игнатова. Они действовали на районном и городском уровнях соответственно, и несмотря на то, что эти группы имели много общего с децистами (Группа демократического централизма, возникшая в начале 1919 года в РКП (б) - РП) и РО (Рабочая организация – РП), у каждой из них было свое политическое лицо. Бауманскую группу сплотило скорее негодование на «верхи», чем какая-либо зафиксированная на бумаге платформа. Ее члены сошлись вместе в августе 1920 года, поставив себе целью взять в собственные руки руководство районным комитетом партии. В октябре они добились своего и удерживали контроль над райкомом на протяжении года.

Насколько важен для формирования группы был опыт Гражданской войны, можно увидеть из биографий троих ее руководителей: Василия Панюшкина, матроса Балтийского флота, служившего во время Гражданской войны членом коллегии ВЧК и чрезвычайным военным комиссаром; П.В. Заколупина, его старого товарища по флоту; и Демидова, который в октябре 1917 года возглавлял Бауманский военревком, а теперь руководил заводским комитетом Мастерских тяжелой артиллерии (Мастяжарта). Еще один представитель этой группы, Алексей Советов, вернулся с фронта больной туберкулезом и был «прикреплен» к нескольким местным заводским ячейкам. («Прикрепление» партийцев, занимавших административные должности, к рабочим ячейкам было одной из процедур, с помощью которых боролись с их «бюрократизацией» и «отрывом от рабочих масс».)

Главными оплотами группы были военные предприятия: Мастяжарт, где Демидов, К.В. Бурдаков, Антон Хотинович, Самсонов и другие оппозиционеры управляли как администрацией, так и завкомом; авиационный завод «Гном и Рон», на котором руководящие должности занимали члены группы инженер Александр Баранов, Глагольев и Григорий Корзинов, освобожденный партийный функционер; и арматурный завод «Манометр». Среди других членов группы были партийные функционеры Бауманского района – такие, как Мария Берзина, Екатерина Куранова, агроном Михаил Розенштейн и М.Д. Шавтовалова, которая работала в аппарате районного совета. Бауманской группе сочувствовали такие выдающиеся большевики, как Кутузов и Никита Туляков, член исполкома Моссовета, «прикрепленный» к ячейке Мастяжарта.

Группа Игнатова была сформирована тогда же, когда и децисты, в преддверии VIII партсъезда в марте 1919 года. Две эти группы были политически близки. На московской городской партконференции в январе 1919 года Игнатов, Н.В. Лисицын и другие добились принятия большинством голосов предложения, аналогичного упомянутой выше резолюции Осинского, принятой на VIII съезде партии: о передаче полномочий от Совнаркома к ЦИКу. Московские делегаты съезда тогда поддержали Осинского.


Делегаты VIII съезда РКП(б). Фото: wikipedia.org


Децисты и игнатовцы были едины в требованиях демократизации советских структур, но расходились по вопросу «орабочивания», который децисты считали, в лучшем случае, неуместным. В дискуссии о «партийном строительстве» накануне Х съезда группа Игнатова выступала за «орабочивание» партии путем резервирования 2/3 мест для рабочих в каждом партийном комитете и перерегистрации всех членов партии, вступивших в нее после января 1919 года, а также «не рабоче-крестьянских элементов», вступивших в партию после ноября 1917 года. Децисты, в свою очередь, сосредотачивались на требованиях расширения партийной демократии – например, открытии заседаний ЦК для всех членов партии в качестве наблюдателей, а также гарантии свободы самовыражения.

…IX съезд партии в марте 1920 года открылся протестами децистов по поводу отказа партийного руководства в декабре 1919 года выполнять решения партийных и советских органов о децентрализации. На съезде этот вопрос так и не был решен. Волна протеста против материальных привилегий, прокатившаяся по Москве и всей стране летом 1920 года, вынудила руководство партии признать масштаб проблемы «верхов» и «низов» и внести ее в качестве главного вопроса в повестку дня готовящейся IX партконференции.

В ее преддверии Бауманская группа организовала закрытое собрание, чтобы разработать план атаки на райком; бюро МК назвало собрание «конспиративным» и 3 сентября выдворило ключевых активистов из Бауманского района; но это лишь продемонстрировало слабость МК, поскольку Кутузов и Корзинов отказались подчиниться. На следующий день циркуляр ЦК признал, что вопрос о «верхах» и «низах» «становится жгучим вопросом». 16 сентября перед конференцией между Бухариным и оппозиционерами произошла стычка на заседании МК. Бухарин возложил вину за «неизбежное материальное неравенство» на «паразитические элементы» и заявил, что единственный путь вперед лежит через «централизованную военно-пролетарскую диктатуру», которая сохранится на протяжении «длительного периода [до] окончательной победы международного пролетариата».

Децист Бубнов, выступая от имени оппозиционной коалиции, настаивал на том, что изъяны в партии, включая неравенство, по большей части порождены «централизмом бюрократическим». Участники собрания сосредоточились на «ответственных работниках-коммунистах» в верхах: они должны выполнять на рабочем месте общеобязательную норму, в соответствии с решениями VIII съезда партии; сотрудники московских комиссариатов должны сменить место жительства; пайки их должны быть такими же, как у «низов» (хотя оставалась лазейка для «работающих неограниченное время»). На всероссийской конференции 21 сентября Зиновьев отступил дальше, чем готов был отступить Бухарин. Он согласился с оппозицией в основных пунктах: концентрация полномочий в главках («главкократия») как причина противоречий между «низами» и «верхами»; отрицательные последствия милитаризма, привившего некоторым коммунистам диктаторские замашки; вхождение некоторых коммунистов в круг спецов, с которыми они работают, и вытекающие отсюда коррупционные отношения; а также неспособность партии противостоять этим тенденциям. Кутузов саркастически предположил, что если бы эта речь была произнесена неделей раньше в каком-нибудь районе Москвы, Зиновьева бы исключили из партии. Меры, предложенные МК, были включены в итоговую резолюцию конференции.

Выбив из партийного руководства эти уступки, московские диссиденты сосредоточились на МК, надеясь установить над ним контроль на губернской партконференции в ноябре. По мере того как МК отступал, отклонив предложение об изгнании бауманских участников «конспиративного собрания», бауманские диссиденты наступали. В октябре они поддержали требование Богуславского распустить МК. Когда 20 ноября открылась конференция, Бухарин от имени ЦК заявил, что партия должна излечить московскую организацию и «положить конец склоке с той и другой стороны». Ангарский, отвечая от имени оппозиции, расширил популярную в те времена медицинскую метафору: «Бухарин этот вопрос решает очень просто – если это болезнь, то надо просто отсечь голову и все. Но надо все-таки разобраться, какая это болезнь, прежде чем делать хирургию».

В 1917 году рабочий класс «в лозунги Октябрьской революции вкладывал свое заветное содержание», но теперь его надежды натолкнулись на «огромное неравенство, огромный бюрократизм». Оппозиционная коалиция поддержала резолюцию Игнатова по вопросу «партийного строительства»; 154 голосами против 124 ее забаллотировали в пользу текста Каменева, основанного на том, который был принят всероссийской партконференцией. Выборы в МК в конце конференции поставили московскую организацию на грань раскола. Противоборствующие стороны представили альтернативные списки, и для того, чтобы попытаться согласовать единый список, был объявлен перерыв. Но сторонники ЦК – среди которых были Ленин и Артём, переведенный из Башкирии, чтобы возглавить МК – решили пойти на обострение конфликта. Из четырех ведущих оппозиционеров, предложенных Игнатовым для включения в совместный список из 39 лиц, Ленин и его сторонники приняли только одного Богуславского.

Они отвергли предложения о пропорциональном представительстве и при помощи небольшого численного перевеса привели к власти нерепрезентативный МК. Оппозиционеры были ошарашены такими брутальными методами: Игнатов и еще 114 делегатов, явно пораженные, объявили, что оппозиция «снимает всякую ответственности за дальнейшую работу Московского комитета». Это, в свою очередь, побудило группу из 70 лоялистов требовать применения по отношению к ним дисциплинарных методов воздействия.

Пирани С. Революция в отступлении: - М.: Новый хронограф, 2013