Русская планета (rusplt) wrote,
Русская планета
rusplt

Category:

Почему угас протест?

«Русская планета» побеседовала с социологом, исследователем протестного движения Александром Бикбовым об истоках и будущем российского протеста, о приобретаемом гражданами опыте заботы о себе, о поголовном оппортунизме и о смешном понятии «путинское большинство».

Александр Бикбов — социолог, научный координатор НИИ митингов, ассоциированный сотрудник парижского Центра Мориса Хальбвакса,  заместитель директора Центра современной философии и социальных наук философского факультета МГУ.

Александр Бикбов. Фото из личного архива

Александр Бикбов. Фото из личного архива

— Насколько протест фрустрирован нулевым результатом?

— Почему нулевым? Чувство причастности — это тот минимальный результат, который создает новую общность. Так, в Москве до митингов не было общности «симпатичные друг другу москвичи». А по мере повторов митингов их участники все чаще отвечали, для чего они приходят: «Чтобы увидеться с этими замечательными людьми». Это очень важный мотив: людям по-прежнему важно и интересно встречаться друг с другом на улице, хотя, казалось бы, повестка честных выборов давно исчерпана.

— Речь скорее о разочаровании или усталости от того, что протестные требования так и не были выполнены.

— Во многом это классика социологии протестных движений. На деле на митинги ходят не для того, чтобы подтвердить верность лозунгов. Всегда имеется композит обстоятельств и мотивов, приводящих людей на митинг и склоняющих их к повтору этого жеста или отказу от него. Если анализировать сотни интервью, которые собрала группа НИИ митингов, из наиболее четко проговоренных часто встречаются два ключевых мотива: против коррупции и против насилия. Причем насилия не любого, а как дополнения коррупции, то есть насилия, отправляемого в частном порядке агентами государства. Это и полиция с ее беспределом, и государственные службы, контролирующие бизнес, и чиновники, которые, с одной стороны, могут сами воровать, с другой – добиваться ареста пострадавших, чтобы замести следы, и судьи, которые им в этом помогают.

Эти мотивы приводят не только предприниматели, крупные или даже малые, которых среди митингующих было далеко не большинство. Так говорят и наемные работники, которые наблюдают повседневность своих предприятий, видят коррупционную ренту в действии и понимают риски, наступающие при пересечении невидимой границы. Об этом говорят студенты, не имеющие обширного профессионального опыта и, казалось бы, не знающие коррупцию в лицо. Об этом говорят наблюдатели, которые на выборах лично убедились в существовании сговора и фальсификаций.

На протяжении многих лет эта фрустрация прорывалась в кухонных/кафейных разговорах и в интернете, то есть имела чисто теоретическое выражение. Выйти на митинг за честные выборы стало для участников хорошим поводом, чтобы каким-то образом выразить свое даже не раздражение — слишком слабое определение, — а гнев, смешанный с иронией.

— Возможна ли в нынешних условиях самоорганизация протестного движения? Если взять московский митинг 12 июня 2013 года, это полное затухание с точки зрения организации и медийного освещения. О нем не было толком информации и в соцсетях. Остается ли у людей потенциал для самостоятельного выхода на митинги, когда лидеры не в состоянии организовать, внятно сформулировать, зачем им это делать?

— Это большая и самостоятельная тема для обсуждения — способность протеста организоваться и продолжаться без самоназначенных представителей. За полтора митинговых года был целый ряд попыток организовать акции без «звезд оппозиции». Причем поводы были самые насущные. Так, после ряда массовых митингов левые группы и независимые профсоюзы проводили митинги против разрушения образования и социальной сферы. То есть по вопросам, которые касаются всех. И действительно, в сравнении с домитинговыми акциями на ту же тему, состав участников расширился. К традиционным социальным активистам присоединились в том числе люди с белыми лентами. Общая численность примерно в десять раз превышала привычную домитинговую.

Участник «Марша против палачей» во время шествия от Калужской до Болотной площади, 12 июня 2013 года. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ


Участник «Марша против палачей» во время шествия от Калужской до Болотной площади, 12 июня 2013 года. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ



Но оптимизм относительных величин оказывается сильно поколеблен, когда мы обращаемся к абсолютным показателям. Если до декабря 2011 года на такие акции выходили 30–40 человек, то после — 300–400. То есть масштаб самоорганизации по столь значимым вопросам социальной повестки несопоставим с «обычными» митингами за честную власть.

Если искать источники «вдохновения» участников, которые продолжают выходить на улицу, некоторые отсылают к началу девяностых. Те, у кого нет этого опыта, отсылают к своему эйфорическому состоянию участников больших митингов. Новые поводы испытать себя в уличных акциях дают федеральные и городские органы власти, которые с впечатляющей регулярностью выступают в роли морального раздражителя. Так или иначе движение, с его кратковременными подъемами и спадами, продолжается. Но поскольку долговременных структур движения с массовым участием не возникли, мы находимся в затянувшейся промежуточной фазе. Ее субъективный баланс колеблется между надеждой на потенциал низовой самоорганизации и страхами, которые вызывает ощутимая полицейская реакция. Как следствие, нет отчетливых ориентиров, позволяющих оценивать эволюцию изнутри. И неопределенность развития и возможного исхода всеми участниками переживается отчетливо.

— Можно ли спрогнозировать, сколько еще такие настроения будут поддерживаться?

— Социологические прогнозы оказываются в той же зоне неопределенности, что и субъективные оценки участников. В сложившейся ситуации нет той мерной линейки, которая позволила бы говорить о развитии ситуации в течение месяцев или лет. Точно так же нет какого-то одного центра протестной контрвласти, подобного оргкомитету, который долгое время фигурировал в российских СМИ как источник протеста. Имеется разнообразие локальных ситуаций и потенциальных узлов коллективного действия, которые образуют (или нет) следующий этап общественного движения.

Чтобы это увидеть, достаточно сопоставить три митинга: несанкционированный у Соловецкого камня в декабре 2012 года, январский «Марш против подлецов» — фактически протест против антисиротского закона, с множеством новых участников, и юбилейный митинг 6 мая на Болотной площади, через год после насильственного разгона. По сути, это были три разных события, на каждом из которых часть публики была иной. К Соловецкому камню пришло очень много людей с опытом постперестроечных митингов конца 1980-х — начала 1990-х. Тогда преодоление страха перед репрессивной системой было крайне важным мотивом, и 20 лет спустя в несанкционированном характере митинга эти люди снова почувствовали призыв и вызов.

А на митинг 6 мая 2013 года пришло немало людей, переставших выходить на улицу после 6 мая 2012 года или еще раньше. Они прекратили участвовать не потому, что испугались, а потому, что обнаружили: митинги не меняют политический режим, — и разуверились в формате действия. Но на юбилейном митинге определяющей была тема политзаключенных. Поэтому вновь вышли на улицу те, для кого первый импульс декабря 2011 года был гораздо сложнее и содержательнее, чем одна только тема выборов.

— Возможна ли общественная консолидация вокруг темы политзаключенных? Она способна заменить уже неактуальное требование честных выборов?

— Не скажу, что это такая тема, для которой достаточно только назначить время и место, чтобы собрать участников всех предыдущих митингов. Подобного не было ни на одной из акций на подъеме движения, когда происходила ощутимая ротация протестующих. Массовых митингов не было и не будет без дополнительной работы. Работы медийной, групповой, работы в социальных сетях, наконец, событийной канвы, придающей протесту новый моральный импульс.

Пикет в поддержку политических заключенных у памятника Героям Революции 1905-1907 годов на площади Краснопресненской заставы, 9 апреля 2013 года. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ


Пикет в поддержку политических заключенных у памятника Героям Революции 1905-1907 годов на площади Краснопресненской заставы, 9 апреля 2013 года. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ




При этом важно понимать одну ключевую особенность текущего движения.

Любым координационным структурам на протяжении всего протеста участники отводили весьма узкую роль поставщиков технического сигнала: «Мы проводим митинг тогда-то и там-то».

Главным в сигнале было, что его подтверждало достаточно большое число спикеров, обладающих публичным реноме. Когда же публичные лица, поверив, что их слушают, взбирались на сцену и громким голосом принимались кричать что-то привычное, большинство собравшихся тут же теряло к ним интерес, потому что митингующим была нужна не риторика, а сам митинг. В лучшем случае участники ждали информации, а не призывов и указаний. Судя по интервью, особенно отчетливое разочарование от сцены витало среди митингующих в марте–июне 2012 года.

Нужно понимать, что политзаключенные — это грустная оборонительная тема. Сама по себе она не рождает серии новых коллективных событий. И это хорошо демонстрирует кампания в поддержку узников 6 мая. Она верно выстроена, подпитывается участием широкого гражданского альянса, регулярно освещается традиционными СМИ. Но идет параллельным курсом с «позитивными» акциями или, например, избирательной кампанией в мэры Москвы, участники которой предпочитают обходить эту грустную тему стороной. Для того, чтобы коллективные акции наполнялись массовым желанием и происходили повторно, нужен заметный моральный и эмоциональный вклад. Яркое появление новых интересных лиц, присоединение к движению привлекательных сил, хорошо структурированные информационные ресурсы, наличие проектов, которые имеют шансы реализоваться. Впрочем, именно потому, что российская власть сейчас находится в состоянии экспансивной реакции и сама активно создает «общности врагов», регулярно возникают новые импульсы для коллективного морального ответа. И значит, движение имеет все шансы продолжиться.

— Насколько соответствующей требованиям была форма, которую принял протест: форма согласованных шествий с медийными персонажами в качестве лидеров и ораторов? Насколько революционной она была?

— Революционной — ни в коем случае. С самого начала мобилизация, причем далеко не из уст наиболее известных медийных персон, отвергла революцию. Еще за два дня до митинга 10 декабря 2011 года — а это как раз был критический момент с точки зрения структуры протеста — сеть была наполнена взаимными предупреждениями и предостережениями, доходившими до силы цензурных: о том, что «мы собираемся не ради революции». Революция в тот момент отождествлялась с насилием и кровью. Это первый момент, и он очень важен, потому что дальнейшее развитие митингового движения вполне соответствовало исходной формуле. А она, в противовес революционной, была такой: «Мы собираемся, чтобы показать бескультурной власти, какие мы культурные» или «Мы собираемся, чтобы показать беззаконной власти, как мы ценим закон и умеем его соблюдать».

На самих митингах, 10 декабря и последующих, революционные мотивы достаточно быстро купировались, причем даже в случае самых безобидных кричалок. Вероятно, вы помните, как на самой первой Болотной громко и слаженно отвечали «буууу!» на все, что казалось провокативным, то есть так или иначе отсылало к революции или насилию.

Вся дальнейшая эволюция российского протестного движения — это во многом история, связанная с поддержанием таких рамок. В нее включились не только активисты первого дня, но и традиционные активистские группы, и движения, которые поначалу были настроены куда радикальнее. А поначалу радикализм разделяли даже те, кто впоследствии превратился в своего рода иконы ареволюционного протеста. В частности, Алексей Навальный. На первой Болотной он предложил идти на Кремль. Ему тут же дружно ответили «бууу!». И его утверждение превратилось из призыва в вопрос: А, не пойдем на Кремль? Хорошо, давайте тогда будем требовать соблюдения закона.

— Из чего рождается ареволюционность, предубежденность к радикальным мерам?

— Во-первых, из преобладающего высшего образования участников. По данным НИИ митингов и иным источникам, среди протестующих было 60–70% людей с дипломами не самых плохих университетов. То есть людей, которые действительно чему-то учились. Во-вторых, люди вышли на улицы не потому, что они переживали ситуацию экономических лишений, лично или в составе своих семей. Протест вовсе не исходил из контекста неравенств или неблагополучия.

Это был протест, связанный с нарушением границы взаимного невмешательства, существовавшей между образованными, культурными, по мере сил поддерживающими законность людьми и властями, которые эти люди устойчиво характеризуют как коррумпированные, насильственные и бескультурные. Люди уже знали, что власть такова, но оставляли ее существовать в ее же сумеречной зоне.

Эту границу взорвали рокировка октября 2011 года и парламентские выборы.

Первоначальный импульс протеста был во многом реакционным — в смысле попытки митингующих вернуть ситуацию к некоторой воображаемой норме допустимого насилия и коррупции. Говоря кратко, это был протест во имя стабильности. Но стабильности не коррумпированной, связанной с именем Путина и партией «Единая Россия», а стабильности честной, законной, прозрачной, избавленной от наиболее серьезных издержек произвола и насилия.

— Насколько протестные настроения, проходящие под этими лозунгами во имя стабильности, вписываются в серию других протестов, скорее региональных, протестов учителей, медиков, в целом бюджетников? Может ли происходить объединение этих протестных настроений? Это, в свою очередь, вопрос о том, насколько сильны протестные настроения в регионах и насколько сильна профессиональная консолидация в современной России.

— До настоящего момента эти два типа мобилизации не пересекались. Один из ключевых показателей — это участие или неучастие независимых профсоюзов в массовом движении. В движении «За честные выборы» независимые профсоюзы не участвовали. Большинство людей из профсоюзов полагали, что это не их протест, так как он не выдвигал требований социальной справедливости. Более того, главная сцена регулярно цензурировала себя по этим темам. Независимые профсоюзы, которые с 2008 года находятся под жестким прессингом, в первую очередь со стороны местных властей, и видят проблемное поле в совсем другом срезе, не присоединялись к уличному протесту. На митинги ходили скорее отдельные члены, вовлеченные сразу в несколько типов сетей.

Олег Шеин (слева), Ксения Собчак и Илья Яшин (справа) среди участников несанционированной забастовки автоперевозчиков Астрахини, 13 апреля 2012 года. Фото: Денис Вышинский / Коммерсантъ


Олег Шеин (слева), Ксения Собчак и Илья Яшин (справа) среди участников несанционированной забастовки автоперевозчиков в Астрахини, 13 апреля 2012 года. Фото: Денис Вышинский / Коммерсантъ




Крайне показательной была попытка соединить эти два типа протеста в момент, когда в Астрахани проходила мобилизация в поддержку Олега Шеина. К Шеину выезжала делегация московских медийных звезд с протестных митингов, которые выражали ему солидарность и создавали в СМИ дополнительный событийный фон. Но при всем желании московская делегация не сумела включиться в региональное движение. В первую очередь потому, что вся их поддержка строилась вокруг персоны Шеина. В то время как в самóм регионе, на низовом уровне, протест отправлялся от социальной несправедливости и лишений. Люди, ради которых и вместе с которыми Шеин голодал, в гораздо большей степени были озабочены лишениями, даже не индивидуальными, а коллективными, которые били по нескольким категориям: по бюджетникам, по наемным работникам малого бизнеса и ряду других. Голодовка Шеина была инструментом, которая для московской группы поддержки превратилась в самостоятельный повод к медийной кампании. Два типа участников общались между собой, оставаясь в различных режимах чувствительности, различных социальных перспективах. И, несмотря на попытку прорыва, общая точка до сих пор не найдена.

— Насколько сильны протестные настроения среди бюджетников? Способны ли они на большие митинги?


полный текст интервью: http://rusplt.ru/society/bikbov.html
автор: Станислав Наранович
Tags: Болотная, Россия, геополитика, интервью, политика, политология, протесты
Subscribe

  • Россия как сверхдержава, но пока не энергетическая

    29 сентября 2016г. обозреватель отдела политики «Русской Планеты» Алексей Заквасин прочитал лекцию в корпоративном университете ПАО…

  • Самый особенный округ

    Развитие Северо-Кавказского федерального округа требует отказа от стандартных решений и подходов Рамзан Кадыров торжественно открыл новую…

  • Не реви!

    Член Общественной палаты Георгий Федоров направил запрос в Мосгордуму (имеется в распоряжении РП) с просьбой ввести законодательный запрет на езду…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments

  • Россия как сверхдержава, но пока не энергетическая

    29 сентября 2016г. обозреватель отдела политики «Русской Планеты» Алексей Заквасин прочитал лекцию в корпоративном университете ПАО…

  • Самый особенный округ

    Развитие Северо-Кавказского федерального округа требует отказа от стандартных решений и подходов Рамзан Кадыров торжественно открыл новую…

  • Не реви!

    Член Общественной палаты Георгий Федоров направил запрос в Мосгордуму (имеется в распоряжении РП) с просьбой ввести законодательный запрет на езду…